Грачи

Оберточная бумага была плотной и шершавой на ощупь. Раньше в магазинах в такую заворачивали отрезы ткани, ловко подгибая концы, и сноровисто обязывая такого же оттенка веревочкой, которая тянулась откуда-то из-под прилавка. Кстати, бечевка, которой был перевязан квадратный сверток, тоже была словно из прежних времен. Толстая, лохматая и немного колючая. Дуня неторопливо и аккуратно развязала узел, медленно развернула несколько слоев бумаги – та приятно шуршала, и уткнулась в современность - пупырчатую пленку. За пленкой последовал слой нетканого материала, тонкого и мягкого. Она одела перчатки, чуть помедлила, глубоко вздохнула и развернула его тоже.

Она ожидала, что почувствует родной запах масляных красок и льяного масла, но на нее внезапно дохнуло сыростью и прохладой. И еще запахом влажной земли. Не осенним, пряным, а холодным, свежим, в котором оттенков таящего снега больше, чем, собственно, земляных.

Кроме того, картина оказалась неожиданно большой. И столь же неожиданно настоящей. Не в том смысле, что она была подлинником, а не подделкой, и даже не в смысле реалистичности изображения. Ни первое, ни второе сомнению не подвергалось. Но здесь было что-то другое. Что-то, что одновременно пугало и притягивало.

Странное дело, Дуня тысячу раз видела эту работу. Начиная с плохой репродукции в школьном учебнике, по которой миллионы школьников, включая ее саму, ее маму, и даже, кажется бабушку, писали обязательные сочинения, и заканчивая любимой Третьяковкой, где «Грачи» всегда несколько терялись среди прочих шедевров. Там размер картины был вроде меньше. И почему-то взгляд обычно скользил мимо. Уж слишком знакомым казался сюжет, чтобы пристально в него вглядываться.

Но сейчас все было иначе. Дуня выключила радио, оно мешало сосредоточиться, поставила картину на мольберт и уставилась на пейзаж. В тишине ей послышался какой-то отдаленный звон, словно ветер доносил звук колокола. Колоколу вторил легкий хруст, смешанный с хлюпаньем. Звук шагов?

- Это картина, - сказала сама себе Дуня. – Она холст и масло. Ну лак еще. Она не может издавать звуки. Еще запахи – куда ни шло. Сырость – может грибок где появился. Но звуки – точно нет. И температуры у нее не бывает.

Тут она сняла перчатку и сделала ужасное - потрогала пальцем краешек холста, у самой рамы. Ей показалось, что она дотронулась не до гладкого мазка, а до острой грани запотевшей хрустальной рюмки с ледяной водкой. Почему именно водкой было непонятно ей самой, но она готова была поклясться, что это точно не чашка с чаем.

- Просто картина лежала в прохладном хранилище с кондиционером, а в мастерской довольно тепло. Отсюда и контраст, - продолжила уговаривать себя Дуня.

Однако рама была нормальной температуры, комнатной. Странно. Дуня снова одела перчатку и продолжила изучать холст. Удивительное дело, скольких деталей она не замечала раньше. Или забыла.

Ее учитель говорил, что, когда картина со стены галереи перекочевывает в твою мастерскую, она словно переодевается для визита. Какие-то холсты словно снимают пальто, другие одевают гостевой пиджак, третьи прихорашиваются, причесываются, некоторые вспоминают про духи. Она смеялась.

- Да это же просто пыль и старение красок, Алексей Петрович. Вы же сами меня учили, а теперь разыгрываете.

Он улыбнулся и поднял вверх указательный палец.

- Это пока мы с тобой вместе, а вот начнешь одна работать, сама увидишь. Ориентироваться на цвет, снимать лак и копировать мазок можно обучить любого. Смею полагать, что этому я тебя уже научил. А вот когда ты сможешь в душу картине заглянуть, услышать ее, выверять тон по колебанию воздуха…

От мыслей ее отвлек телефон. Звонил Сергей, спрашивал, пойдет ли она с ним сегодня в кино или все еще дуется. Дуня уже не дулась. Она любила этого зануду и вообще-то уже с обеда ждала его примирительного звонка.

Следующим утром она вошла в мастерскую, переоделась, убрала ткань и снова вгляделась в пейзаж. Ни влажности, ни холодка, ни звуков больше не ощущалось.

- Вот, что значит, нормально отдохнуть, - подумала она, - а то уже мерещится всякое.

Сегодня картина казалась светлее, и солнце будто пробивалось из-за туч. Даже штукатурка церкви вроде немного посвежела за ночь, но... Она не поверила своим глазам. Отвернулась, взяла в руки мягкую кисть и посмотрела снова. Этого никак не могло быть. Но было. Точнее не было. На дереве больше не было грачей!

Вопрос по тексту. Кто-нибудь хочет узнать продолжение истории?