kagury

Category:

Текст — как отдельное удовольствие

Каждый раз, когда начинаю что-то писать, ловлю себя на том, что мне категорически не хватает слов. В том смысле, что в языке остаются наиболее употребительные термины, а красивые эпитеты, неожиданные сравнения, изящные формулировки, да просто – наиболее подходящие к случаю, уместные прилагательные и глаголы я практически разучилась использовать. Все они улетают куда-то в черную дыру неизвлекаемости. И от того кажется, что речь становится не только бедной и скучной, но что хуже – из-за этого еще и теряются какие-то мелочи, от которых зависит смысл сказанного и написанного. 

Пожалуй, для меня лучший пример – это Достоевский. Он умудряется каждый штрих, каждую деталь, каждое движение души поймать и передать исключительно точно. Наверное, из всех наших классиков,  наиболее богатый и интересный язык именно у него. Вот несколько цитат, практически наугад. 

В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона. Из пассажиров были и возвращавшиеся из-за границы; но более были наполнены отделения для третьего класса, и всё людом мелким и деловым, не из очень далека. Все, как водится, устали, у всех отяжелели за ночь глаза, все назяблись, все лица были бледно-желтые, под цвет тумана. В одном из вагонов третьего класса, с рассвета, очутились друг против друга, у самого окна, два пассажира — оба люди молодые, оба почти налегке, оба не щегольски одетые, оба с довольно замечательными физиономиями и оба пожелавшие, наконец, войти друг с другом в разговор. Если б они оба знали один про другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их друг против друга в третьеклассном вагоне петербургско-варшавского поезда. 
Действительно, некоторые положительно сконфузились, отретировались и уселись ждать в другой комнате, но иные остались и расселись по приглашению, но только подальше от стола, больше по углам, одни всё еще желая несколько стушеваться, другие чем дальше, тем больше и как-то неестественно быстро ободряясь.

Пушкин не менее точен, но он совершенно иным путем идет. У него божественная, интуитивная легкость в выборе слов. Мороз и солнце, лед и пламень, багрец и золото! И все, иначе и не скажешь уже, словно это было всегда, вечно. 

Достоевский же – трудяга и исследователь.  Я не знаю, как он писал, правил ли что-то, или муза колдовала рядом, или было по-всякому (не хочу углубляться в этот вопрос, да это и не важно), но итог – тончайшие оттенки смыслов, чувств, мыслей, ощущений, настроений. 

Я выказал необыкновенное любопытство и участие и помню даже, когда Дарья совсем потерялась, стал убеждать ее, чтоб она повинилась, головой ручаясь за доброту Марьи Ивановны, и это вслух, и при всех. Все глядели, а я необыкновенное удовольствие ощущал именно оттого, что я проповедую, а бумажка-то у меня в кармане лежит. Эти три целковых я в тот же вечер пропил в ресторане. Вошел и спросил бутылку лафиту; никогда до того я не спрашивал так одну бутылку, без ничего; захотелось поскорее истратить. Особенного угрызения совести я ни тогда, ни потом не чувствовал.

А еще за внимание к тексту я очень люблю прозу Цветаевой. Вот за все это перекатывание на языке тех ли иных слов, за умение поймать и увидеть главное, за понимание того, как устроено то, что кажется внешне совершенно случайным. За то, что ее текст словно хватает тебя за руку, и уже невозможно вырваться, пока не доберешься до конца, потому что каждый раз это непостижимая эмпатия, это словно нырок в жизнь, которая вдруг становится абсолютно твоей. 

Начинается как глава настольного романа всех наших бабушек и матерей -- "Jane Eyre" -- Тайна красной комнаты.    В красной комнате был тайный шкаф.    Но до тайного шкафа было другое, была картина в спальне матери -- "Дуэль".    Снег, черные прутья деревец, двое черных людей проводят  третьего, под мышки, к саням -- а еще один, другой, спиной отходит.  Уводимый -- Пушкин, отходящий -- Дантес. Дантес вызвал Пушкина на дуэль,  то есть заманил его на снег и там, между черных безлистных деревец,  убил.    Первое, что я узнала о Пушкине, это -- что его убили. Потом я  узнала, что Пушкин -- поэт, а Дантес -- француз. Дантес возненавидел  Пушкина, потому что сам не мог писать стихи, и вызвал его на дуэль, то  есть заманил на снег и там убил его из пистолета в живот. Так я трех лет  твердо узнала, что у поэта есть живот, и, -- вспоминаю всех поэтов, с  которыми когда-либо встречалась, -- об этом животе поэта, который  так часто не-сыт и в который Пушкин был убит, пеклась не меньше, чем о  его душе. С пушкинской дуэли во мне началась сестра. Больше скажу -- в слове живот  для меня что-то священное, -- даже простое "болит живот" меня заливает  волной содрогающегося сочувствия, исключающего всякий юмор. Нас этим  выстрелом всех в живот ранили.    

Когда-то за игру слов мне очень нравился Набоков. Правда, одна его книга, как раз наименее у нас популярная - «Ада или радости страсти». Там можно прям наслаждаться тем, как написано. А вот все остальное у него, скорее нарочито просто и сдержанно. Ну вот, может быть, кроме Лолиты.  Но в последней мало, кто ценит собственно язык. 

Они кутили и путешествовали, ссорились и снова сходились. К новой зиме он заподозрил, что она ему неверна, но не смог выследить соперника. В середине марта, во время делового завтрака с тонким ценителем искусств, безалаберным, долговязым, приятным господином в старомодном фраке, Демон, вкрутив в глазницу монокль, выщелкнул из особого плоского футляра маленький рисунок пером и акварелью и сказал, что оный представляется ему неизвестным до сей поры плодом нежного художества Пармиджанино (собственно, он был в этом уверен, но желал укрепить уверенность чужими восторгами). Рисунок изображал обнаженную деву с персиковидным яблоком в чашечке полувоздетой ладони, боком сидящую на увитой вьюнками подставке; для открывателя в рисунке таилось добавочное обаяние: дева напоминала ему Марину, когда та, позвонив из гостиничной ванной и присев на ручку кресла, шептала в ладонью прикрытую трубку какие-то просьбы, которых любовник не мог разобрать, ибо шепот тонул в гомоне ванны. Барону д’Онскому довольно было разок взглянуть на приподнятое плечо и кое-какие извивы нежных орнаментальных растений, чтобы подтвердить догадку Демона. Д’Онской славился тем, что никогда не выказывал каких-либо признаков эстетического волнения даже перед лицом прекраснейшего из шедевров; однако на сей раз он, словно маску, отняв от лица увеличительное стекло, с улыбкой упоенной услады дозволил своему неприкрытому взору обласкать бархатистое яблоко и покрытые впадинками и мхом сокровенности обнаженного тела.

А любите ли вы каких-то писателей именно за слова, за язык, за игру, метафоры, за это вот все? Делитесь сокровищами!

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded